Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса

I. Задачки морфологической реконструкции.— II. Реконструкция словоизменительных аффиксов.— III. Задачи реконструкции грамматических значений.— IV. Реконструкция синтактики праязыковых морфем.— V. Реконструкция дополнительных рассредотачиваний в праязыке.— VI. Реконструкция праязыкового словообразования.— VII. Реконструкция синтаксиса.

I. Под реконструкцией морфологии обычно понимается описание служебных морфем соответственного праязыка и установление происхождения служебных морфем языков-потомков Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса. Таким макаром, объектом морфологической реконструкции должны быть не только лишь словоизменительные, да и словообразовательные аффиксы, также клитики и даже полнозначные слова — в этом случае, если они выступают как источники аффиксов в языках-потомках.

Любая морфема является знаком, и, как следует, имеет значащее (внешнюю форму), означаемое (смысл) и синтактику (закономерности сочетаемости Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса с другими морфемами), потому реконструкция может считаться удачной только тогда, когда для каждого знака будут с очень достижимой полнотой восстановлены все три его стороны.

Как отмечал еще А. Мейе [Мейе 1934/1954, 30], при реконструкции морфологии повышенное внимание нужно уделять непроизводительным моделям словообразования и словоизменения, немотивированным категориям (типа индоевропейского рода), потому что Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса конкретно они, вероятнее всего, представляют собой архаизмы, унаследованные от предшествующего состояния языка. Если существование продуктивных моделей обеспечивается тем, что они включают в орбиту собственного деяния все новые слова, а нередко и подменяют более старенькые модели у издавна имеющихся в данном языке слов (конкретно это и позволяет гласить об их продуктивности), то Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса существование непроизводительных моделей — в большинстве случаев (хотя, как было показано в Гл. 3.1, и не всегда) итог деяния языковой традиции, заучивания всех словоформ нерегулярно изменяющихся лексем, особенных методов словообразования и т. п. Принципиально только уметь отсеивать случайности, вроде, к примеру, "приставки ‑з-" в российских словах до‑з‑вол Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса‑и‑ть и по‑з‑вол‑и‑ть (верно выделяются корень ‑вол‑, приставки до- и по‑, направленный на определенную тематику гласный ‑и- и показатель инфинитива ‑т', но остающееся ‑з- — не след какой-нибудь старой приставки: просто оба слова были взяты из польск. dozwoli{c/} и pozwoli{c/} соответственно).

II Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса. При реконструкции словоизменительных аффиксов одной из основных заморочек будет то, что они составляют парадигмы, а парадигмы на каждом синхронном срезе языка должны отвечать определенным чисто синхронным требованиям и поэтому временами подвергаются разным морфологическим перестройкам. Так, к примеру, в истории российского языка в склонении существительных были устранены чередования заднеязычных со Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса свистящими, ср. др.‑рус. вълци (им. п. мн. ч.) и совр. рус. волки; окончания большинства падежей во мн. ч. унифицировались (закончили различаться в различных типах склонения), ср. др.‑рус. нос‑омъ, голов‑амъ, ноч‑ьмъ (дат. п. мн. ч.) и совр. рус. нос‑ам, голов‑ам, ноч‑ам. При Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса реконструкции и описании таких конфигураций следует подразумевать, что они не являются хаотическими, а происходят по определенным правилам, но не фонетическим либо, по последней мере, не только лишь фонетическим, а сначала грамматически обусловленным. В различных языках-потомках эти правила могут различаться. К примеру, в польском языке окончания дат. п Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса. мн. ч. выровнялись не по *a‑склонению, как в российском, а по *o‑склонению, ср. nos‑om `носам', g{l~}ov‑om `головам', noc‑om `ночам'.

В качестве примера реконструкции внешнего вида праязыковых служебных морфем попробуем вернуть праиндоевропейские окончания атематического типа спряжения единственного и множественного числа глаголов активного залога в реальном Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса времени.

Разглядим эти окончания в нескольких индоевропейских языках, относящихся к различным группам:

Таблица 3.4.1

Др.‑инд. Греч. Лат. Др.‑рус. Хетт. Гот. Лит.
ед. ч. I л. ‑mi ‑μι ‑m ‑мь ‑mi ‑m ‑u
II л. ‑si ‑σι (гом.*) ‑s** ‑си ‑si ‑s*** ‑i
III л. ‑ti ‑τι**** ‑t ‑ть ‑zi ‑t ‑a Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса
мн. ч. I л. ‑mah ‑μεν ‑mus ‑ме ‑weni ‑um ‑ame
II л. ‑tha ‑τε ‑tis ‑те ‑teni ‑uю ‑ate
III л. ‑anti ‑ντι (дорвей.)***** ‑unt ‑{у~}ть ‑anzi ‑ind ‑a

* Гом. εσσί `ты есть'; в аттическом — разные модификации этого окончания, ср. ει `ты есть', φης `ты говоришь' (корень φη).

** Единственный латинский атематический глагол Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса — `быть' — имеет форму II л. ед. ч. es, где s < s (конечный согласный корня) + s (окончание II л. ед. ч., такое же, как у всех других глаголов).

*** Единственный готский атематический глагол — `быть' — имеет форму II л. ед. ч. is, где s < s (конечный согласный корня) + s (окончание II л. ед. ч Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса.).

**** Сохраняется после согласного, ср. εστί `он есть'; после гласного τι > σι.

***** Дорвей. εντι `они сущность'; в других диалектах — разные модификации этого окончания, ср. атт. и ион. εισί (< *s‑enti) `они сущность'.

Хотя сходство меж окончаниями в различных языках непременно велико, постоянные фонетические соответствия установить не удается: если, скажем, развитие *ti > zi в хеттском закономерно Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса, то древнегреческие преобразования окончания II л. ед. ч. уникальны, за пределами данной морфемы они не встречаются. В латинских формах отсутствует конечное i (считается, что место окончаний реального времени заняли в латыни индоевропейские окончания прошедшего времени, отличавшиеся от окончаний реального времени конкретно отсутствием ‑i). Окончания первого лица множественного числа в Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса санскрите и латыни могут быть сведены к одному индоевропейскому макету *‑mos (в санскрите *o > a, конечное *s по синхронным правилам перебегает в {h.}; в латыни *o редуцировалось в u), в древнерусском и литовском — к *‑me(s), к этой же праформе может возводиться и санскритское окончание, так как в a переходило Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса не только лишь и.‑е. *o, да и и.‑е. *e. Но греческое и хеттское окончания не могут быть построены ни к одному из этих архетипов. Таким макаром, при реконструкции морфологии приходится опираться на данные большинства языков, отбрасывая те формы, которые не имеют соответствий за пределами одной ветки Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса (еще вероятнее, что такие формы появились в праязыке данной ветки уже после его выделения из праязыка всей семьи). Применяя этот способ, получаем для праиндоевропейского последующую реконструкцию:

Таблица 3.4.2

Ед. ч. Мн. ч.
I л. *‑mi *‑mes
II л. *‑si *‑the
III л. *‑ti *‑(e/o)‑nti

В окончании III л. мн Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса. ч. — и исключительно в нем — окончанию предшествует направленный на определенную тематику гласный; качество его четкой реконструкции не поддается, так как такие языки, как греческий и готский, показывают рефлексы и.‑е. *e, а такие языки, как латынь, древнерусский и хеттский — рефлексы и.‑е. *o.

Отдельная задачка — указать предпосылки отклонений от Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса ожидаемого развития в языках-потомках. Тут изредка удается достигнуть уверительности, так как в почти всех случаях приходится постулировать конфигурации, соответствующие только для одной морфемы. Вобщем, такие описания полностью могут отражать историческую действительность, так как многие служебные морфемы (в хоть какой раздельно взятый момент развития языка) владеют персональными морфонологическими Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса качествами и в процессе эволюции языка нередко развиваются по личным правилам.

Так, в истории российского языка показатель прошедшего времени ‑л- (в форме м. р. ед. ч.), оказавшийся после падения редуцированных на конце слова, выпал после согласных. Другие морфемы вида л (либо оканчивающиеся на ‑л) такового конфигурации не перетерпели Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса, ср. стриг и кругл, сох и дряхл, нес и смысл, распух и пухл. Подобные примеры свойственны не только лишь для словоизменения. К примеру, падение ь в суффиксе ‑ьств- происходило по личным правилам, характерным только этой морфеме: после шипящих редуцированный прояснялся, после иных — выпадал, ср. казачество, княжество, монашество, существо, но братство Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса, королевство, равенство, чудо, изымательство; местоимение 1 лица ед. ч. перевоплотился из др.‑рус. язъ в совр. рус. я, — в других морфемах конечное з не отпадало, ср. мороз, вяз.

Суффиксальные грамматические морфемы могут подвергаться преобразованиям по так именуемым "законам конца слова" (нем. Auslautgesetze) — правилам фонетического развития, хорошим от тех, которые действовали во Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса всех иных позициях. Так, к примеру, стандартным рефлексом и.‑е. *o в славянском является *o, но в окончании номинатива ед. ч. *‑o-склонения (у слов мужского рода) *‑os индоевропейское *o развилось в ъ, ср. др.‑инд. v{r0/}k‑as, греч. luk‑oV, лат. lup‑us Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса и др.‑рус. вълк‑ъ, старосл. {вльк‑ъ} `волк' < и.‑е. *{u)}{l0}k{w}‑o‑s.

Очередной из вероятных обстоятельств схожих нерегулярностей может быть диалектное дробление — в каждом диалекте могут действовать свои синхронные причины, несколько изменяющие начальную систему. Такая ситуация, к примеру, в диалектах вепсского языка (приведены окончания множественного числа реального Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса времени):

Таблица 3.4.3

Пондальский говор (средний диалект) Пяжозерский говор (средний диалект) Южный диалект
I л. -m -mei -m{a_}
II л. -t -tei -t{a_}
III л. -das -das -ba(d)

1-ое и 2-ое лицо закономерно различаются в пяжозерском говоре и южном диалекте, в каком дифтонги стянулись в долгие Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса гласные, но показывают нерегулярное развитие в пондальском говоре (в других случаях конечные дифтонги в нем не отпадают). Окончания третьего лица в среднем и южном диалектах несводимы.

Причину последнего расхождения можно установить, сопоставив вепсский язык с схожими ему: выясняется, что ‑das — след некогда существовавшего "4-ого" (неопределенного) лица. Различие Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса же окончаний в первых 2-ух лицах представляет собой пример нарушения регулярности фонетических соответствий — как дискуссировалось выше (Гл. 1.3), это часто происходит в частотных грамматических морфемах.

III. Для реконструкции значений служебных морфем принципным будет то, что грамматические значения не есть по отдельности, а образуют систему грамматических категорий.

Реконструкция морфологических значений для предка языков, не Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса так давно разошедшихся и/либо не подвергшихся конструктивной морфологической перестройке, обычно не вызывает особенных проблем. Сопоставляя сохранившиеся аффиксы и базисные потребления словоформ, их содержащих, исследователь получает сравнимо точную картину того, что имело место в праязыке. Так, к примеру, для праиндоевропейского языка можно вернуть последующую систему падежей: номинатив Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса (падеж деятеля при переходных и непереходных глаголах), вокатив (падеж, в каком стояло воззвание), аккузатив (падеж прямого объекта), генитив (падеж приименного определения), датив (может быть определен как падеж косвенного объекта при глаголе "давать" и близких к нему), инструменталь (падеж инструмента), локатив (падеж, обозначающий место, где происходит действие) и аблатив (падеж Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса начальной точки) — в точности такое употребление этих падежей засвидетельствовано в санскрите, и из него проще всего вывести значения падежей в других языках. Правила вывода сводятся к тому, что в других языках часть падежей была утрачена, и их функции перебежали к другим падежам (в славянском, к примеру, совпали генитив и аблатив, в Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса латыни — аблатив, локатив и инструменталь). В различных языках-потомках совпадают меж собой различные падежи, что увеличивает данную догадку. Так, если представить, что в индоевропейском не было, к примеру, аблатива, будет очень тяжело разъяснить, почему часть функций некого падежа (а конкретно, выражение значения начальной точки) — и только эта Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса часть! — перебежала в славянских языках к генитиву, в латыни — к локативу, а в санскрите для нее было сотворено новое падежное окончание. Предположение о наличии в праиндоевропейском наименьшего, чем в санскрите, числа падежей малоправдоподобно, так как в индоевропейских языках (в отличие, к примеру, от уральских) падежи, как свидетельствует письменная история Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса, не образуются, а только утрачиваются. Появление новых падежей засвидетельствовано только в тохарских языках, претерпевших, по-видимому, наисильнейшее субстратное воздействие. Таким макаром, с наибольшей вероятностью для праиндоевропейского восстанавливается такая же система падежей, как в санскрите.

Неувязка реконструкции морфологических значений в текущее время интенсивно исследуется в рамках теории грамматикализации (см., к Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса примеру, [Heine et al. 1993]). Но для очень многих — даже отлично узнаваемых — языков эти значения до сего времени не имеют удовлетворительного описания (следствием чего является не только лишь отсутствие материала для той либо другой определенной реконструкции, да и недочет данных для типологических обобщений).

Особый энтузиазм представляет неувязка сводимости грамматических значений в Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса праязыке, решение которой позволило бы ответить на вопрос о тождестве-различии вещественно близких (либо даже вполне совпадающих) служебных морфем, к примеру, таких, как *t в балтийском и славянском инфинитиве *‑t{i_} и показателе причастия прошедшего времени *‑t‑, *‑l- в тохарском показателе герундива (отглагольного прилагательного со значением долженствования) *‑lle/*‑lye Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса и в славянском показателе прошедшего времени *‑l‑. Так как аффиксальные морфемы в большинстве языков, обычно, являются очень маленькими и к тому же подвержены нерегулярным преобразованиям, их вещественной близости нередко оказывается недостаточно для конкретного вывода об их тождестве либо различии.

Конкретного ответа на вопрос о том, в каком Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса случае значения служебных морфем являются сводимыми, а в каком – нет, пока не получено. Представляется, что перспективы удачного решения этой трудности связаны с скоплением типологической инфы о том, каким грамматическим значениям (и в каких грамматических системах) характерно выражаться одними и теми же языковыми средствами. Если, к примеру, будет установлена связь (конкретная либо через Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса маленькое число промежных звеньев) меж значениями долженствования и прошедшего времени, то на вопрос о тождестве славянских и тохарских l‑овых характеристик можно будет с б{о/}льшим основанием ответить утвердительно. Напротив, при отсутствии достоверных примеров таковой связи ответ на этот вопрос будет, быстрее, отрицательным, хотя, очевидно, всегда остается Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса возможность найти язык с нетипичным и даже уникальным развитием грамматической системы (см. выше, Гл. 3.1).

Значимый энтузиазм представляет поиск вероятных лексических источников грамматических характеристик. Как демонстрируют наблюдения, в большинстве случаев грамматическими показателями становятся слова, обозначающие части тела (`голова', `лицо', `рука' и т. п.), глаголы бытия, становления и обладания (`быть', `существовать', `находиться Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса', `стать', `иметь'), глаголы, обозначающие простые деяния (`делать', `говорить', `брать', `давать'), некие главные глаголы движения (`идти', `приходить', `входить' и т. п.) и метода расположения в пространстве (`сидеть', `стоять', `лежать'), глаголы со значением желания либо долженствования (`хотеть', `быть подабающим'). Набор вероятных путей грамматикализации для каждого из таких источников довольно Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса ограничен: так, глагол `давать' в большинстве случаев становится показателем бенефактива, глагол `приходить' — показателем (не так давно) прошедшего времени.

IV. Особенной задачей является реконструкция синтактики праязыковых морфем — определение того, были ли они аффиксами либо клитиками, какое место занимали по отношению к корню и другим аффиксам, с какими морфемами могли Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса, а с какими — не могли сочетаться.

Главное значение для решения этой задачки приобретает реконструкция цельнооформленных словоформ (а не корней слов, как это принято в почти всех этимологических словарях, к примеру, в словаре [Pokorny 1959]). Время от времени такую реконструкцию можно провести методом конкретного сравнения словоформ схожих языков, к примеру, хеттская словоформа Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса kuenzi `он убивает' точно соответствует санскритской словоформе h{a/}nti с этим же значением, а хеттская словоформа kunanzi `они убивают' — санскритской словоформе ghn{a/}nti; таким макаром, можно вернуть две праиндоевропейские словоформы: *g{w}henti `он убивает' и *g{w}hnonti `они убивают'. В большинстве же случаев таких конкретных соответствий Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса меж словоформами не наблюдается. Тогда и исследователю приходится реконструировать раздельно корень, раздельно — тип словоизменения, к которому этот корень относился, и раздельно — словоизменительные характеристики и направленную на определенную тематику морфему (если она есть), соответствующие для данного типа словоизменения. Так, к примеру, слово *{i)}ekw‑r `печень' не засвидетельствовано в Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса хеттском, но, сопоставляя греческую ({hEpar} — род. п. {hEpatos}) и латинскую (jecur — род. п. jecinoris) формы, можно сказать, что оно склонялось по гетероклитическому типу. Окончания гетероклитического типа склонения восстанавливаются на основании сопоставления данных хеттского, греческого и латыни, ср.: греч. {hy/dOr} — род. п. {hy/datoS} `вода' и хетт. wadar — род Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса. п. wedenas `вода' (< и.‑е. *{u)}od{o_}r/{u)}eden‑)), также лат. iter — род. п. itineris `путь' (< и.‑е. *iter/itn‑).

Различное место, занимаемое этимологически тождественными аффиксами в языках-потомках, может свидетельствовать о том, что праязыковые макеты этих аффиксов были клитиками.

Конкретно так обстоит дело, к примеру Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса, с показателем возвратности в прабалтославянском: в современном литовском языке в приставочных глаголах он помещается меж приставкой и корнем, в бесприставочных — после окончания, в современном российском — только после окончания, ср.:

Таблица 3.4.4

Литовский Российский
pri‑si‑lip{i\}nti при‑лепить‑ся
pa‑si‑bij{o/}ti по‑боять‑ся
pa Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса‑si‑pra{s^}{y/}ti по‑просить‑ся
su‑si‑b{e./}gti с‑бежать‑ся
pra‑si‑tr{i\}nti про‑тереть‑ся
n{e~}{s^}a‑si несет‑ся
dal{i\}ja‑si разделяет‑ся

Во всех приведенных примерах корешки и приставки литовских и российских глаголов этимологически тождественны.

Догадку Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса о клитическом нраве прабалтославянского показателя возвратности подтверждают, а именно, данные польского языка, где этот показатель является клитикой до сего времени, ср.: Jak to sie{e#~} sta{l~}o? `Как это случилось?'

Кстати, тот факт, что в литовском языке показатель возвратности стоит после приставок, гласит о том, что и сами Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса приставки в прабалтославянскую эру еще не были аффиксами.

Правило размещения клитик также может быть предметом реконструкции. Так, для праиндоевропейского языка восстанавливается последующее правило, получившее заглавие "закон Ваккернагеля": клитики, относящиеся ко всему предложению, следуют за его первым полноударным словом (см. [Wackernagel 1892/1953]). Не считая того, по предположению Я. Ваккернагеля, личные Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса формы праиндоевропейского глагола в основном предложении вели себя подобно клитикам — теряли ударение и примыкали к первому ударному слову [там же].

Синтактика праязыкового макета может отличаться от синтактики аффиксов, засвидетельствованных в языках-потомках, не только лишь в этом случае, если этот макет был клитикой (либо полнозначным словом), да и в Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса случае, к примеру, утраты языками-потомками различных частей праязыкового циркумфикса. Такая ситуация подразумевается, а именно, для характеристик согласовательного класса в западно-атлантических языках. В северно-атлантических языках корень слова `язык (часть тела)' имеет вид *lem‑/*{d^}‑em (волоф lamm‑i{n~}, фула {d^}em‑ngal, серер {d^}elem Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса), а в южно-атлантических (так именуемая "группа мель") — вид *mel‑/*mer- (темне r{э}‑mer, ммани li‑mil‑ing). При всем этом для северноатлантических языков свойственна позиция потрясающих характеристик после корня, а для южноатлантических — перед ним (в приведенных примерах потрясающий показатель разделен черточкой). На этом основании К.И. Поздняков [Поздняков 1993, 6] реконструирует в Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса празападноатлантическом циркумфиксальный показатель *l‑ ‑el. Соответственно, слово `язык' реконструируется в виде *l‑lem‑el > lemel с следующим переразложением le‑mel в южноатлантических языках. Показательно, что в южноатлантическом языке киси, где классные характеристики следуют за корнем, это слово смотрится как demu‑le, мн. ч. demu‑{a~} (т. е Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса. без переразложения, в отличие от других южноатлантических языков).

Вообщем, переразложение основ может довольно очень затемнять постоянные фонетические соответствия. К примеру, в латыни в ряде слов извечные инфиксы (бывшие в индоевропейском признаком базы реального времени) перевоплотился в элементы корня, ср. punxi, перфект от pungo `колоть' (на извечно инфиксальный нрав Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса ‑n- показывает более ранешняя форма перфекта — pepugi, где носовой закономерно отсутствует). Ср. также приводившийся выше пример унификации российских окончаний склонения (направленные на определенную тематику гласные, относившиеся некогда к базе, были переосмыслены как элементы окончаний и перетерпели конфигурации уже в этом качестве).

V. Если в праязыке реконструируются синонимичные аффиксы, меж ними могло Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса быть дополнительное (либо близкое к нему) рассредотачивание, и его также следует попробовать установить. Разглядим в качестве примера реконструкцию рассредотачивания характеристик каузатива в пратюркском языке (ср. [Иткин 1997]). В современных тюркских языках имеются (вместе с иными) каузативные суффиксы ‑Vr и ‑tVr (V — гласный верхнего подъема, качество которого определяется гармонией гласных), присоединяемые Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса к односложным корням. При всем этом, к примеру, в современном уйгурском языке суффикс ‑Vr присоединяется фактически только к корням, оканчивающимся на t, {c^} и {s^}, но считать его диссимилятивным вариантом суффикса ‑tVr нельзя, так как в уйгурском языке есть (и довольно бессчетные) корешки на t, {c^} и {s Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса^}, присоединяющие суффикс ‑tVr. Но нет ни 1-го глагола с односложным корнем, оканчивающимся на t, {c^} и {s^}, который допускал бы присоединение обоих суффиксов. В число корней, присоединяющих суффикс ‑Vr, входят, к примеру, a{s^}- `расти', pat- `помещаться, погружаться', pi{s^}- `вариться', i{c^}- `пить', в число корней, присоединяющих суффикс Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса ‑tVr — tut- `держать, ловить', pi{c^}- `кроить', t{э}{s^}- `дырявить, сверлить', at- `кидать, стрелять'. Видно, что все глаголы 2-ой группы — переходны, а глаголы первой группы (кроме `пить') — нет (количество примеров в обеих группах довольно велико, чтоб исключить всякий элемент случайности). Подобные правила рассредотачивания суффиксов ‑Vr и ‑tVr (‑Vr присоединяется Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса к глагольным корням непереходной семантики с финалом на t, {c^} и {s^}, ‑tVr — ко всем остальным корням) действуют и в других тюркских языках, а именно, в турецком и крымско-татарском, которые не обнаруживают специфичной близости ни друг к другу, ни к уйгурскому языку. Это "позволяет полагать... пратюркский Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса нрав" [Иткин 1997, 90] данного рассредотачивания.

Что все-таки касается диахронической интерпретации наблюдаемого рассредотачивания, то она представляется последующей. Как понятно, для одних глагольных значений сочетание с каузативной семантикой является в высшей степени естественным, для других — более редчайшим, но все-же вероятным, для третьих — странноватым либо даже совсем неописуемым. Полностью понятно, что при складывании Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса категории морфологического каузатива первыми получают каузативные корреляты "непереходные глаголы, сначала глаголы движения, состояния, положения в пространстве, а посреди переходных — такие глаголы, как `есть', `пить', `видеть', `знать' и т. п. (показательно наличие лексических, а в ряде всевозможных случаев и морфологических каузативов у подавляющего большинства российских глаголов, представляющих из себя Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса переводы уйгурских глаголов I группы, и их полное отсутствие у российских глаголов — переводов глаголов II группы) [там же, 91]. Потому полностью правдоподобно смотрится предположение, что первоначальное рассредотачивание суффиксов *‑tVr и *‑Vr "вправду представляло собой алломорфию и носило диссимилятивный нрав" [там же]. Так как, но, базы на t, {c^} и {s Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса^} составляют малозначительное меньшинство всех глагольных основ, суффикс *‑Vr "употреблялся довольно изредка и рано утратил продуктивность. Таким макаром, если каузативы от глаголов I группы отражают старенькое состояние системы, то глаголы II группы, по семантическим причинам не настолько склонные к приобретению каузативных пар, получили их позднее — тогда, когда образование каузативной Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса формы стало вероятным фактически от хоть какого глагола" [там же], а суффикс *‑Vr уже утратил всякую продуктивность.

Синонимичные морфемы со схожим, но не сводимым по постоянным правилам соответствий фонетическим видом ставят исследователя перед неувязкой выбора из нескольких вероятных вариантов реконструкции. Так, к примеру, в абхазо-адыгских языках представлены два Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса схожих, но не соответственных регулярныи образом форманта каузатива: r- (в абхазском и абазинском языках) и) {g}{a(}- (в адыгейском и кабардинском). Если б понятно было только это, "то в процессе реконструкции исследование столкнулось бы со последующими 3-мя более либо наименее равновероятными способностями: а) каузатив мог быть старым достоянием абхазско-адыгского глагола, тогда Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса и его извечный признак перетерпел в определенном ареале или эволюцию *r > {g}, или, напротив, *{g} > r... б) каузатив мог быть параллельным новообразованием обоих языков, а в роли его экспонента оказался оказался использованным на генном уровне тождественный либо нетождественный материал; в) каузатив мог быть, в конце концов, старой чертой Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса абхазско-адыгейского глагола, передававшейся вещественно разными префиксами (может быть, с дистрибутивно разграниченными сферами потребления)" [Климов 1990, 101]. В этом случае "более возможное решение поставленной кандидатуры дают подсказку практически показания другого абхазско-адыгского языка — убыхского, в каком употребляются оба экспонента рассматриваемой категории, функционирующие на правах алломорф: d- (в анлаутной позиции Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса убыхское d закономерно соответствует абхазскому r: ср. убых. d{э}w{s^}aqa "бедный, ничтожный" {~} абхаз a‑r{э}cxa, убых. da{s^}{w}an "серебро" {~} абх. araz{э}n и т. д.) и {g}a‑, связанные отношениями дополнительной дистрибуции, что недвусмысленно свидетельствует в пользу выбора последней способности" [там же].

VI. Еще Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса одна задачка, стоящая перед исследователем, реконструирующим морфологию, — восстановление праязыкового словообразования. При реконструкции праязыковых лексем, обычно, не составляет труда увидеть, что некие из их морфологически производны. Так, слово `дар' (рус. дар, греч. {dO~ron} < и.‑е. *d{o_}ro‑) в индоевропейском языке было произведено от корня глагола Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса `дать' (рус. да‑ть, греч. {di/‑dO‑mi}, др.‑инд. da‑d{a_}‑mi и т. д. < и.‑е. *d{o_}‑) при помощи суффикса *‑r‑. При наличии огромного количества производных — на праязыковом уровне — слов можно делать обобщения относительно значения и потребления словообразовательных частей. К примеру, в пралезгинском языке суффикс Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса *‑l служил для образования от глаголов существительных с абстрактным значением, ср.: *a{c._}a `болеть' — *a{c._}a‑l `боль, болезнь', *{?=}{a:}{s_^}{a:} `плакать' — *{?=}{a:}{s_^}{a:}‑l `плач', *{?}o{q_}{w}a `идти (о дождике)' — *{?}o{q_}{w}a‑l `дождь' [Алексеев 1985, 109].

Но ошибкой было бы мыслить, что Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса в праязыке процент производных слов был выше, чем в языках-потомках, ср. у Г.А. Климова: "не видно... каких-то оснований считать праязыковой лексический фонд этимологически более прозрачным, чем его продолжения в дочерних языках. Из того факта, что конкретно на праязыковом уровне часто удается узреть, к примеру, производный нрав Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса сейчас неразложимого слова... еще никаким образом не вытекает вывод, как будто в нем должно было иметься меньше лексем с затемненной формальной и семантической историей" [Климов 1990, 105]. Потому нельзя признать правоту тех исследователей, которые пробуют на этом основании строить максимум слов, засвидетельствованных в языках-потомках, к наименьшему числу праязыковых корней. Таковой Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса подход с необходимостью подразумевает реконструкцию в праязыке огромного количества морфем, лишенных значения, но все же принимающих активнейшее роль в словообразовании. Так, к примеру, в почти всех работах по индоевропеистике бытует таковой метод словообразования (точнее, корнеобразования), как присоединение к начальному корню так именуемых "подвижных определителей" (по другому "расширителей" либо "детерминативов") — формантов (обычно Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса однофонемных), не имеющих сколь-нибудь верно выраженного значения. Ср., к примеру, выделение "детерминатива" *‑d- в последующих корнях в словаре Ю. Преданного ([Pokorny 1959]):

Таблица 3.4.5

Корешки без детерминатива Корешки с детерминативом
*al- `расти' *al‑d- `расти'
*er- `приходить в движение' *er‑d- `течь'
*wej- `ткать' *wej‑d- `сгибать Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса, скручивать'
*wer- `нечто приподнятое' *wer‑d- `бородавка'
*kej- `двигаться' *kej‑d- `называть'
*ken- `царапать' *ken‑d- `кусать'

Никакого элемента значения, который бы отличал правый столбец от левого, не находится, потому выделение "детерминатива" ‑d‑, по-видимому, неоправдано.

Вообщем, реконструкция морфем, лишенных значения, всегда непонятна: куски, состоящие из одной-двух схожих фонем, можно Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса выделить фактически в любом наобум взятом ряду корней. Естественно, в праязыке (как и в любом языке) были бы аффиксы с трудноопределимым значением, но наличие в некой базе конкретно такового аффикса нужно специально обосновывать, полагать его a priori нельзя.

В заключение следует напомнить, что в праязыке, так же, как Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса в любом сейчас существующем либо зафиксированном в письменных монументах языке, были бы нулевые морфемы: так, во всех алтайских языках представлен нейтральный (неоформленный) падеж существительных, имеющий нулевой показатель, который, разумеется, и следует "восстанавливать" для праалтайского.

VIII. Реконструкция праязыкового синтаксиса представляет б{о/}льшую трудность, чем реконструкция морфологии. Это связано не только лишь Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса с тем, что морфологические единицы (морфемы и словоформы) сохраняются в языках, а синтаксические единицы (словосочетания и предложения) — нет, да и с тем, что синтаксис многих языков описан еще ужаснее, чем морфология.

Некие исследователи считают, что то единственно достоверное, что мы знаем о праязыковом синтаксисе — это остатки Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса праязыковой поэтической речи (для индоевропейского языка такие реликты были собраны Р. Шмиттом [Schmitt 1967]), ср., к примеру, у Г.А. Климова: "хроническое отставание в разработке синтаксиса, оказывающееся соответствующей чертой подавляющего большинства сравнительно-грамматических построений... в более общем случае обосновано очень ограниченными способностями сравнения на генном уровне тождественных в формальном и вещественном Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса плане межъязыковых соответствий в виде словосочетаний и предложений" [Климов 1990, 102-103]. Такое утверждение "не учитывает фундаментального различия меж langue и parole: реконструированные остатки индоевропейской поэтической речи дают нам исключительный шанс осознать некие куски речи (parole) индоевропейского языка. Но синтаксис интересуется реконструкцией языка (langue), имманентной системы индоевропейского синтаксиса, схемой и правилами его Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса построения" [Дресслер 1988, 410]. Потому для того, чтоб реконструировать праязыковой синтаксис, нужно сопоставлять вместе синтаксические конструкции языков-потомков. Так, к примеру, для пралезгинского языка восстанавливаются последующие типы предикативной конструкции: эргативная, аффективная (= дативная) и абсолютная. Абсолютная конструкция употреблялась при непереходных глаголах, эргативная — при переходных, аффективная — при таких глаголах, как `любить', `хотеть Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса', `видеть', `слышать', `знать', `забывать', `бояться'. "Так как эти три конструкции выделяются во всех лезгинских языках, это состояние может быть просто спроецировано в общелезгинскую эру" [Алексеев 1985, 124-125].

Реконструкция синтаксиса для праязыков более глубочайшего уровня связана с б{о/}льшими сложностями. Так, к примеру, в индоевропейских языках засвидетельствовано три разных типа базисного порядка Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса слов — VSO в кельтских языках, SOV в индоиранских и SVO в большинстве иных языков. Как справедливо замечает Р. Траск [Trask 1996, 238], на этом основании нельзя сделать никаких выводов о порядке слов в праиндоевропейском. В.П. Леман предпринял попытку реконструкции праиндоевропейского порядка слов на основании типологических суждений (см. [Леман 1988]). Он Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса выделил в старых индоевропейских языках черты, соответствующие для языков с порядком слов SOV: сравнимо высочайшая частотность предложений с глаголом на конце, наличие послелогов, размещение придаточного предложения перед основным, наличие падежей. Но другие исследователи (см., к примеру, [Trask 1996]) не считают результаты В.П. Лемана убедительными. Вправду, падежи, к примеру, есть и Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса в российском языке, имеющем порядок слов SVO.

Определенное значение для реконструкции синтаксиса может иметь отрицательный материал. Так, к примеру, имеются достаточно весомые аргументы в пользу отсутствия в праиндоевропейском языке конструкции с глаголом `иметь' ("кто-нибудь имеет что-либо"). В современных языках такая конструкция встречается очень нередко, ср. англ. I Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса have a book, нем. Ich habe ein Buch, франц. J'ai un livre (букв. `Я имею книжку'). В то же время глаголы со значением `иметь' различаются в различных ветвях индоевропейской семьи, ср. рус. иметь, лит. tur{e./}ti, лат. hab{e_}re, гот. haban (этимологически нетождественное латинскому hab Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса{e_}re), греч. {e/chO} и т. д. Таким макаром, вернуть праиндоевропейский глагол `иметь' оказывается неосуществимым, что при наличии в этом языке конструкции типа "кто-нибудь имеет что-либо" было бы очень маловероятно. Как следует, можно с большой толикой убежденности представить, что в праиндоевропейском обладание выражалось с помощью конструкции Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса с глаголом `быть' (типа лат. mihi est, букв. `мне есть', либо рус. у меня есть), конструкции же с `иметь' являются более поздними, развившимися уже после распада праиндоевропейского языка.

Перспективы реконструкции синтаксиса можно связывать, по-видимому, с развитием синтаксической типологии и в особенности типологии синтаксических конфигураций. Это позволит четче представлять для себя Глава 3.4. Реконструкция морфологии и синтаксиса степень правдоподобности выдвигаемых гипотез.


glava-30-prestupleniya-protiv-gosudarstvennoj-vlasti.html
glava-30-publichnoe-obeshanie-nagradi.html
glava-30-shavasana-relaksaciya.html